«Какое имя Сыну Его?» — о ком говорится в Притчах 30:4?

«Кто восходил на небо и нисходил? кто собрал ветер в пригоршни свои? кто завязал воду в одежду? кто поставил все пределы земли? какое имя ему? и какое имя сыну его? знаешь ли?» (Притч. 30:4).

Слова «сыну его» сразу привлекают внимание христианского читателя. Не говорит ли Агур об Отце и Иисусе ещё до Его рождения? Вопрос понятен. Но прежде чем вписать знакомое имя в загадку, нужно услышать, зачем она задана.

Унитарное прочтение удерживает смысл всего отрывка: человек признаёт пределы своего знания перед Богом и учится доверять Его слову. Слова о сыне входят в этот вопрос о знании; в тексте они не превращаются в рассказ о второй небесной личности. Ниже я объясню, почему такая последовательность убедительнее, чем попытка найти здесь биографию Иисуса до рождения.

Сначала признание: я не владею всей мудростью

Агур начинает резко: «подлинно, я более невежда, нежели кто-либо из людей, и разума человеческого нет у меня» (Притч. 30:2). Затем признаёт недостаток мудрости и знания (Притч. 30:3). Это начало важно: перед нами речь о границах человеческого понимания.

Из этого признания вырастают вопросы стиха 4. Кто достиг неба и вернулся? Кто держит ветер, собирает воды и устанавливает пределы земли? Человеку предложено соизмерить свои притязания на знание с устройством мира. Подобным образом вопросы Бога к Иову показывают пределы человеческой мудрости перед Творцом (Иов. 38:4–11). Затем Агур говорит о чистом слове Бога (Притч. 30:5). Получается связная мысль: я не владею небесным знанием сам по себе, но могу доверять Тому, Кто знает и говорит истину.

Поэтому фразу «знаешь ли?» нельзя отрезать от предыдущих вопросов. Она завершает вызов нашему самоуверенному знанию. Ответ должен быть больше догадки, которая кажется нам знакомой.

Говорится ли, что Сын сотворил мир?

Обратите внимание на последовательность. Сначала перечислены действия, требующие недоступной человеку власти над миром. Затем поставлены вопросы об имени и о сыне. В тексте нет отдельной фразы: «Сын собрал ветер», «Сын установил землю» или «Сын жил на небе до своего рождения».

Это важно даже для читателя, который отвечает на первый вопрос словом «Бог». Из утверждения «у Бога есть сын» ещё не следует, что сын участвовал во всех перечисленных действиях или существовал тогда, когда была устроена земля. Эти выводы требуют дополнительных оснований.

Чтобы сделать из стиха доказательство предсуществования, приходится совершить сразу три перехода: определить сына как Иисуса, приписать ему перечисленные действия и заключить, что он совершал их до человеческого рождения. Сам Агур этих переходов не делает. Мой ответ поэтому основан не просто на отсутствии имени: между вопросом о сыне и выводом о его участии в творении остаются недоказанные звенья.

Кто же может быть назван сыном?

Я сопоставляю эти слова с тем, как Бог обращается с Израилем: «Израиль есть сын Мой, первенец Мой» (Исх. 4:22). Значит, в библейской речи единственное число «сын» может обозначать и народ. Оно не обязательно указывает на одну небесную личность.

Такое сопоставление помогает увидеть возможный смысл, но не даёт права заменить вопрос Агура готовым ответом «это точно Израиль». В Притч. 30:4 Израиль не назван. У меня нет достаточного основания представить эту связь как установленное значение стиха.

Чтобы проверить довод о предсуществовании, не требуется сначала безошибочно разгадать каждую деталь этого вопроса. Достаточно увидеть: библейское сыновство не обязательно означает личность, жившую на небе, а участие сына в творении здесь не утверждается. Сопоставление с Израилем сохраняет обычный библейский язык и не требует вводить второго участника творения.

Почему переводы говорят о сыне и о детях

В еврейском тексте действительно стоит единственное число: «сын его». Его нужно принять всерьёз, а не устранять неудобное слово. Синодальный перевод передаёт здесь именно это чтение.

Древняя греческая традиция представляет вопрос иначе. В переводе Септуагинты Брентона он звучит: «каково имя его детей?» — во множественном числе. Это не современная правка ради спора об Иисусе, а различие передаваемых текстов.

Однако наличие «детей» не доказывает, что еврейское «сын» ошибочно, и не устанавливает, что речь непременно об Израиле. Этот факт помогает увидеть, почему нельзя говорить о совершенно однозначном указании на одного предсуществующего Сына во всех древних формах стиха.

А слова Иисуса о восхождении на небо?

В Ин. 3:13 также соединены восхождение и нисхождение: «Никто не восходил на небо, как только сшедший с небес Сын Человеческий». Поэтому сопоставление с вопросом Агура имеет смысл. Отсутствие формулы «как написано» не запрещает видеть перекличку.

Но перекличка и полное тождество утверждений — разные вещи. Притчи задают вопрос о недоступном человеку знании и власти; Иоанн говорит о Сыне Человеческом в разговоре о небесном свидетельстве. Значение слов Иисуса нужно установить по этому разговору, а не заранее вложить в них историю, которую затем использовать для толкования Притч.

Связь текстов может обогатить христианское чтение. Она не отменяет необходимости объяснить каждый из них. Ин. 3:13 я рассматриваю в отдельной статье.

Ответ главы: доверять Богу и не прибавлять к Его словам

За вопросами следуют две ясные фразы: «Всякое слово Бога чисто; Он — щит уповающим на Него» и «Не прибавляй к словам Его» (Притч. 30:5–6). Человеческая ограниченность не ведёт к отчаянию: можно довериться Богу. Но доверие требует точности — не выдавать своё дополнение за Его слова.

Это относится и ко мне. Я не вправе говорить, будто Агур прямо назвал сына Израилем, если он этого не сделал. По той же причине я не считаю допустимым превращать его вопрос в прямое свидетельство о личной жизни Иисуса до рождения.

Именно поэтому я считаю унитарное прочтение наиболее обоснованным в контексте: оно объясняет признание Агура, вопросы о мире и заключение о Божьем слове как одну мысль. Человек не владеет полнотой знания; Бог достоин доверия; к Его словам нельзя прибавлять своё. История о лично существовавшем до рождения Сыне для объяснения этой мысли не нужна — и самим отрывком не рассказана.